что-то от каннибальских обрядов. Острием ножа она поддевает, пронзает, пилит, скоблит, расчленяет кроличью голову и, когда та превращается уже в наглядное пособие по анатомии, ловко рассекает каждую косточку, чтобы добраться до самого сладкого — до костного мозга, и высасывает его, несмотря па новую бурю бабушкиных протестов...
Тем временем бабушка отрывает очередной листок с настенного календаря, и я бегу к ней, чтобы услышать, какое сегодня число и какими памятными событиями отмечен начавшийся день. Она показывает мне буквы на календарном листке, и эти утренние минуты будут для меня на протяжении этих лет единственными уроками грамоты.
И вот наконец я предоставлен самому себе. Считается, что дети не знают, чом им заняться, и их охватывает смятение. Со мной такого не случалось. Развлечений у меня сколько угодно, я могу играть во всякие игры, я могу наслаждаться зрелищами. Для игр в моем распоряжении имеется коробка с набором самшитовых безделушек, которые предназначены для демонстрации фокусов, это опять-таки, я подчеркиваю, предметы, вышедшие из употребления, и никто в доме не знает, как они вообще сюда попали; для меня это таинственные талисманы. Есть у меня и чудесная кукольная мебель кустарной резной работы — в наши дни такое увидишь разве только в витрине антиквара. Но меня эти сокровища оставляют равнодушным; в фокусническом паборе мне нравится только рюмочка, из которой я последовательно извлекаю половинки красных, белых, синих и зеленых яиц, да хитроумный кинжал с убирающимся лезвием, которое я кровожадно вонзаю в спину и в грудь окружающих.
Всяких зрелищ у меня тоже более чем достаточно. Надо только побродить по квартире. Самые интересные предметы здесь относятся к предыдущим периодам жизни семьи, к тому раньше, о котором здесь только и слышишь; раньше в Гризи, раньше в Руасси; поэтому и обстановка в комнатах весьма несовременная, в ней даже что-то траурное — это как бы уцелевшие свидетели того, чего никогда уже больше не будет. Вещи в семьдесят первом